Чудны дела твои, Господи!


Меня попросили «повспоминать». Что ж, начинаю копаться в пыльном чердаке памяти, думаю: кому и какие обломки-обрывки моей не очень оригинальной жизни могут быть интересны?

Может быть, проследить ниточку, которая вдруг  провела меня через всю жизнь по волнам «поэтического лицедейства». В школе я всего один раз участвовал в самодеятельности (кажется, это было в 8 классе). Преподаватель литературы поставила пьесу в стихах Виктора Гусева «Слава». Мой товарищ в последний момент испугался, и меня, запомнившего все реплики (я бывал на репетициях), буквально заставили заменить его («Не хочешь же ты сорвать спектакль?»). И я «сыграл » старого актера, который готовит в театральный институт Наташу, сестру летчика Васи Мотылькова (по одной этой фамилии можно понять, какой примитив эта пьеса). До сих пор помню заключительные реплики:

Мама Васи: «И если промчится от края до края весть, что подходят враги к рубежу, я вам сама белье постираю, в походные сумки его уложу, открою окошко в своей квартире, махну вам рукой, провожая в бой».

В общем, серьезная пьеса. Тем не менее, что-то заронило в моей душе это театральное действо. А года на четыре старше меня была группа талантливых ребят. Они ставили отрывки из «Полтавы», «Моцарта и Сальери»  Пушкина. И один из них -  Олег Гусарев – великолепно читал стихи, в частности, «Гусара» Пушкина. Это стихотворение я  запомнил с его слов, и оно круглые сутки крутилось в голове, естественно, с его интонациями.

В 1940 г. окончил школу в Ростове-на-Дону, и с ходу был призван на срочную службу в РККА (Рабоче-Крестьянскую Красную Армию), успел еще поносить буденовку. Указ наркома Тимошенко «О призыве в армию» освободил нас от забот о поступлении в институт. Мы ощущали ту самую свободу, которая, как известно, - осознанная необходимость и готовы были отдать Родине два года службы, и затем уже думать об институте. Трагедии в семье не было: отец прошел солдатом 1-ю Мировую войну. Но в 1941 году, как известно, началась Великая Отечественная Война, и меня понесло по белу свету: Кавказский фронт, Карельский, переформировка в г. Нерехта и 3-й Белорусский. Победу встретил в Кенигсберге, потом – Лигниц (Легница – по-польски) и, демобилизовавшийся лейтенантик, 31 декабря 1945 года в 5 утра стучался в дверь родительской квартиры. Как я добрался на перекладных – это отдельный рассказ. Я, двадцатитрехлетний паренек, полон радужных планов и Новый год просто обязан был встретить  дома! Поэтому сделал почти невозможное, и этот день стал, конечно, самым счастливым в жизни.

Эти пути-дороги я вспомнил только для того, чтобы поймать ту самую «ниточку». По дороге с Кавказского к Карельскому фронту состоялась переформировка в какой-то деревушке, где мы были расквартированы о хатам. Батальонный политрук задумал срочно организовать самодеятельный концерт (был какой-то государственный праздник, вероятно, 1 Мая) и бегал в поисках возможных участников. Я попался под руку и неожиданно согласился прочитать «Гусара», который продолжал крутиться в голове. Была весна 1943 года. Полянка на окраине деревушки, на траве стояли-сидели-лежали солдаты и селяне, а наскоро собранная самодеятельность что-то изображала на полуторке с опущенными бортами. Это было мое первое выступление «на публике» - прочитал «Гусара», а моя хозяйка Нюра (которая мне нравилась, но я, в отличие от того Гусара, был робок, о чем до сих пор сожалею) сказала: «Ну, выбражатель, про ведьму рассказывал…».

Потом мы прибыли на север в Кемь, и политрук, вдохновленный успехом у народа, сколотил «маленькую» концертную группу: старший лейтенант и 8 солдат, в том числе баянист «Миша-Камбала» (у него в результате ранения не было одного глаза, «камбала» - одноглазая рыба – солдатская шуточка). Получив «добро» от командования, он отправил нас в «командировку» по многим воинским частям Карельского фронта для поднятия боевого духа перед готовящимся наступлением. Мы после этого вояжа и участвовали в наступлении на Петрозаводском направлении. А вояж был очень интересен. От части к части мы добирались на попутных машинах, грустно грызя черные сухари, в каждой же «части», истомившиеся по культуре воины всех рангов встречали нас с распростертыми объятиями и кормили до отвала. Наш маленький коллектив выдавал достаточно длительные концерты с программой, подражающей профессиональным ансамблям песни и пляски. Начинали с «Оратории», были отрывки из «Швейка», какие-то нами придуманные юмористические сценки, сольное и хоровое, но театрализованное пение (например, обыгрывалась известная песня «Землянка»),  и кончалось все общим плясом с заключительным «Ха!». Я участвовал в некоторых массовых сценках и, конечно, читал юмористические рассказы, стихи Симонова, Твардовского, Исаковского, того же пушкинского «Гусара». Более благожелательную, непосредственную аудиторию, чем солдатская, трудно себе представить. Нас встречали и провожали «на ура». Хотя, если честно, далеко не все наши номера были на достаточном вкусовом и профессиональном уровне. Вот такие были мои  военно-театральные «университеты».

В 1946 г. приехал в Москву, поступил в архитектурный институт, но вкушенный театральный наркотик где-то возбуждал, и я подумывал: не попробовать ли перекинуться в ГИТИС? Но не поверил в себя, зато сразу же ворвался в драмкружок, и первые два года больше времени отдавал ему, чем учебе. Одновременно с жадностью слушал чтение мастеров высочайшего класса: Василия Качалова, Сурена Кочеряна, Игоря Ильинского, Владимира Хенкина, Эммануила Каминку, Дмитрия Журавлева, Антона Шварца.
   
IMG_7844_3
В 1952 году окончил институт, и после 8 лет работы в архитектурной мастерской (в эти годы «лицедействовал» в доме Архитектора) пришел в Союз художников, родной КДОИ. Как раз в это время звали меня в знаменитый ансамбль союза архитекторов «Кохинор» (тем более, что еще в институтское время довелось мне командовать предтечей  «Кохинора»). Но я уже нырнул в море творческо-экономической системы Союза художников и понимал, что в отличие от «Кохиноровцев», которых «Моспроект» отпускал (с сохранением зарплаты) на многочисленные репетиции и концерты в разных городах, я буду сидеть, что называется «на нуле». Хотя жалею до сих пор, что не поварился в этой великолепной талантливой компании. Но не пропустил ни одного их концерта, многие тексты песен помню до сих пор. Впрочем, от работы над проектами, творческого сотрудничества с художниками всех видов искусства, строителями, общения, не всегда приятного, с начальством всех видов и уровней (а заказы на дворцы культуры и прочие сооружения шли один за другим), адреналин бил ключом, и другие творческие пристрастия ушли в тень. Да и сами вояжи в дальние и ближние края были необычайно интересны различной природой, инфраструктурой, горожанами-селянами, соседями в самолетах и прочих транспортных аппаратах. Кстати, маршруты эти не только повторили военные пути, но и дополнили их. Военные трассы были: юг-центр-север-запад. На восток я не попал отнюдь не из стратегических соображений командования (большое количество военных частей шло из Пруссии на восток). Нашему полку просто… не хватило вагонов. Так распорядилось провидение, что после войны удалось-таки начертать на карте полный «крест», еще и с более продолжительными и интересными «привалами». Вот творческие маршруты: с юга на север – Одесса, Пятигорск, Ростов-на-Дону, Новочеркасск, Москва, Запрудня (Подмосковье), Кузнецк, Гагарин, Североморск. С запада на восток – Лейпциг (Германия), Катовице (Польша), Кишенев (Молдавия), Брест, Новгород, Балаково (Саратовская область), Омск, Тюмень, Самарканд (Узбекистан), Мары (Туркмения), Саяногорск, Благовещенск-на-Амуре. Но вот изменилось время. Исчезли государственные заказы на дворцы культуры и постепенно, не сразу , изменились мои творческие задачи: от крупных «симфоний» до камерных произведений – живописи и графики, в частности, в жанре шаржа. Резко упало адреналиновое давление. Из тени вышли дремавшие поэтическо-театральные амбиции. Я абсолютный атеист, но , тем не менее, представляется, что какая-то высшая сила бережет меня, подставляя большую часть жизни поэтическую «подушку безопасности», ибо стихи помогают отвлечься мне от неприятных мыслей: когда понимаю. Что пережевывать их бессмысленно, переключаю мозги на стихи и сразу успокаиваюсь. Ту же операцию проделывал в военные годы и теперь – в нудно-тесной тряске транспорта или в самой идиотской трате времени – в очереди. А уж когда читаю стихи и, если так получается, что аудитория сопереживает, я чувствую ее дыхание, вижу внимательные глаза, - это уже сродни любви и высшему ее проявлению – «адреналиновому оргазму». А это и есть счастье.

Несмотря на заколебавшийся, на мой взгляд, вектор движения нашей страны и появившиеся в связи с этим сомнения-опасения, я остаюсь оптимистом, и в этом мне помогает поэзия.

В голове все время звучат стихи поэта Юрия Левитанского «Послание юным друзьям»:

 
Я, побывавший там, где вы не бывали,
Я, повидавший то, вы не видали,
Я, уже там стоявший одною ногою,
Я говорю вам – жизнь все равно прекрасна.
Да, говорю я, жизнь все равно прекрасна.
Даже когда трудна и когда опасна,
Даже когда несносна, почти ужасна
Жизнь, говорю я, жизнь все равно прекрасна!
 


И, оглядываясь назад, думаю: мог ли тогда (как ни страшно это звучит – в прошлом веке) провинциальный мальчик думать, какой жизненный импульс даст ему тот пушкинский «Гусар». Вот только где другой мальчик – мой кумир – Олег Гусарев, который и не подозревал, какую роль сыграл в моей жизни (мы и знакомы то не были). Он, наверняка, тоже участвовал в войне. Жив ли он? Стал ли актером? Вот было бы чудо, если мы встретились бы и я рассказал ему эту историю… А вдруг…?!
Неисповедимы…


Григорий Ушаев, заслуженный художник РФ. Из личного архива.